| |
Фотографии о питерских дворах
и их обитателях
Предисловие
Каждая фотография - это запечатленное прошлое. Спустя секунду после нажатия спуска, зафиксированное изображение становится историей: так было... И так уже никогда не повторится.
Снимая свой Петербург - я, как и все, сначала снимал закаты и рассветы над Невой, Адмиралтейство, Исаакий, Дворцовую - мне казалось, что именно это мой Петербург. Он прекрасен, величествен, торжественен... И таким, по мере умения, я его и отображал в своих работах. Но потом вдруг понял - да, Питер в этих фотографиях и красив и величествен и торжественен. Но со временем мне чего-то стало не хватать. Я почувствовал, что мой Питер - это не только Адмиралтейская игла и пустынность рассветной Дворцовой, но и двор моего детства, и булыжные мостовые, ушедшие в прошлое, и ободранная штукатурка давно не ремонтировавшихся стен. И я стал снимать питерские дворы - старые, еще не отремонтированные, постепенно исчезающие в этом своем безобразии и одновременно очаровательности уходящего прошлого.
Видимо не один я так чувствовал свой город. Однажды мне прислали вот такой отзыв на мои снимки про дворовую серию.
Решив написать это маленькое эссе об одном направлении Игоря Громова-Дранкина, я отнюдь не претендую на истину в высшей инстанции. Мастер такого уровня вообще не нуждается в статьях о своем творчестве. Лучше чужих слов говорят за себя его фотографии.
Просто искусство Громова-Дранкина вызывает во мне столь глубокий отклик, что я не могу удержаться от высказывания… даже не впечатлений, а ассоциированных воспоминаний и мыслей.
Замечательный фотограф живет в чудесном городе.
Самом замечательном и одновременно самом противоречивом городе мира.
Там с середины весны до начала осени практически не спит солнце, радуя глаз сменяющимися видами одного и того же пейзажа. Зато оставшиеся 200 с лишним дней приходится блуждать сквозь туман в промокших насквозь ботинках.
В яркий Петербургский день видно не просто сорок сороков, а неисчислимое количество золотых куполов, шпилей и крыш – сам город изливает от земли ровное золотое сияние, словно найденная невзначай несуществующая страна Эльдорадо.
Но свернув с парадного проспекта, можно попасть в тысячу тысяч каменных дворов-колодцев, на дно которых с момента постройки не проникал солнечный свет, и стены впитали вековую кухонную вонь…
И самое удивительное, оба эти лица суть две стороны одного и того же явления, неотделимые друг от друга.
Пишу об этом так уверенно, поскольку сам я лучшую пору своей жизни – восемь лет перед вратами начинавшейся молодости – провел в этом городе. И он остался для меня не точкой на карте, а некоторым пунктом отсчета не слишком счастливой, но богатой биографии.
Игорь Громов-Дранкинъ каждой своей фотографией Петербургского цикла заставляет звенеть потаенные струны моей не в меру чувствительной души.
Хочу отметить, что быть певцом Ленинграда-Петербурга – занятие очень непростое и даже не самое благодарное.
Ведь этот город со дня основания служил натурой для бесчисленных живописцев.
И, разумеется, с развитием более доступного и, если можно так выразиться, более оперативного искусства – светописи, то есть фотографии – городские пейзажи Петербурга стали одной из самых излюбленных (как и самых легких, на первый взгляд) тем.
Каюсь, в юности я успел испробовать едва ли не все возможные виды искусств, лишь ко второй половине жизни определив свое место в русле словесности.
В Ленинградский период – длившийся с 1976 по 1985 годы – я в основном занимался живописью.
Сам великий город принуждал взяться за кисти. В его глубокой художественности, в наполненности искусствами счастливо сочетались ежедневные походы в Эрмитаж или Академию художеств и самостоятельные опыты. Которые почти никогда не приносили удовлетворения, поскольку стоило обратиться к какой-либо натуре, как становилось очевидным, что это уже фиксировал до меня кто-то другой. Причем даже не соотношение талантов казалось важным - угнетала априорная вторичность всего, за что я ни брался.
Но все-таки свою тему я нашел.
Моим самыми любимыми и удачными объектами стали не храмы, не набережные. И даже не парки.
А проходные дворы… Да - темные, грязные, восхитительно воняющие Ленинградские колодцы.
Наверное, на выбор повлияло и то, что в те годы я жил в доме No 15 по улице Конной – в сердце каменных трущоб Старо-Невского, строившихся для Петербургской нищеты.
Дворы казались отвратительными, но имели невероятную притягательность.
И у меня пошла серия рисунков – карандаш, соус, акварель…
Сейчас тема не покажется из ряда вон выходящей ни для художника, ни для фотографа. Но тогда… Тогда над нами витали иные времена. В искусстве – в любом искусстве, от балета до архитектуры - правил метод социалистического реализма, допускавший лишь один вид противоречия: конфликт хорошего с отличным.
В городском пейзаже общепринятыми считались красоты. Разруха допускалась лишь касательно минувшей войны. А уж смакование проходных дворов – изнанки социалистического города – сразу получило бы ярлык очернительства с тяжкими последствиями для автора.
Я, разумеется, не был профессиональным художником; работы выставлял на некоторых – как бы сейчас сказали, «корпоративных» - выставках. Где не грозила тень идеологической критики и дворы шли на ура. Кто-то, помнится, даже заказывал для себя варианты понравившейся акварели.
И вот тогда, еще не задумываясь над терминами, а просто пытаясь преломить мир через свой взгляд, я понял, что имеет право на жизнь направление в искусстве, имя которого составлено из исключающих друг друга слов:ЭСТЕТИКА БЕЗОБРАЗНОГО. Внутренняя гармония, самодостаточность и зрительная экспрессия натуры, не наделенной ни одним из атрибутов безусловного эстетического образца.
Гармония совершенного антисовершенства – можно сказать так.
В общем ничего особенно нового мне в голову не пришло. Именно эта гармония антисовершенства побуждала великих художников прошлого живописать всевозможные руины.
Хотя эстетика ленинградских дворов отличается в корне: руины мертвы; время сгладило углы и выветрило запахи, засеяло обломки цветами и привело все к законченному виду. А дворы – не развалины, а место жительства живых людей, которые, как ни странно, могут существовать в темных каменных сотах.
Вернувшись после учебы в родной город, я сильно тосковал по Ленинграду.
Причем надо признаться, едва ли ни больше всех мучила меня нехватка именно этих, ужасных на сторонний взгляд проходных дворов.
Которых, - я могу поклясться - нет больше нигде в целом мире. Подобными не может гордиться ни один другой город – ни большой, ни маленький; будь это хоть дочиста вылизанный Таллинн, хоть раскинувшийся одной гигантской помойкой Каир…
Проходные дворы – атрибут. Не просто атрибут… символ Ленинграда-Петербурга. Такой же неотъемлемый, как золотой кораблик Адмиралтейства. Или двусмысленный свиток в бронзовой руке Барклая-де-Толли, стоящего на краю наркоманского скверика перед Казанским собором.
И я не могу передать словами радость и растроганность от нахлынувших воспоминаний, когда я впервые – совершенно случайно – познакомился с работами Игоря Громова-Дранкина и поразился одновременно глубине и размаху его творчества.
Но я пишу не детальный обзор; это потребовало бы целой книги.
Я хочу сказать несколько слов только о его Петербурге. Еще точнее, о наиболее близкому моему сердцу - о Петербургских дворах.
Кто-то может удивиться, кто-то упрекнуть в том, что из всех городских пейзажей я ограничиваюсь сомнительной на взгляд эстета темой.
Оппоненту отвечу: парадный Петербург Игоря Громова-Дранкина несравнен. Он завораживает, он наполняет душу красотой. Он дарит мне снова мой любимый до слез, хоть и утраченный город. Ракурсы и тональные решения и неожиданные взгляды Игоря Громова-Дранкина поражают даже меня, знавшего Ленинград как свою ладонь и до сих пор шагающего по его улицам в светлых снах.
Но об этом Петербурге любой – или почти любой – напишет лучше и полнее.
А я смотрю на дворы и упиваюсь эстетикой безобразного. Той самой, которую я открыл для себя давным-давно – и какую мастер подарил спустя десятилетия.
Дворы Игоря Громова-Дранкина сняты истинным петербуржцем – и понятны любому петербуржцу. Равно как и любому ленинградцу, пусть даже прошлому.
Каждая великолепно схваченная деталь – которая является одним из мощнейших инструментов фотографа – доносит до нас и фактуру и свет и настроение.
Эти облупленные, некогда выкрашенные дешевейшей желтоватой известкой, а ныне почерневшие стены.
Не просто неописуемо грязные, исписанные различными словами, заплеванные и закопченные, но еще покрытые зеленым мхом по цоколям, заливаемым водой из проржавевших и обрушившихся водосточных труб.
Эти чудовищные, завораживающие своей жутью наружные лифтовые шахты – каких тоже нельзя найти ни в одном другом городе.
Ведь дома, служащие натурой мастеру, построены во времена, когда не существовало самого понятия «лифт».
И когда это средство комфорта стало входить в российский быт, то для дешевых каменных клеток технический вопрос решался просто. На площадках прорубались сквозные проемы на улицу, лифтовая кабина ходила снаружи, прикрытая от крыши до земли застекленным коробом. Примерно век спустя нечто отдаленно схожее сделалось эстетическим образцом для бизнес-центров.
Выбитые стекла давно не ремонтированных шахт сочетаются с проплешинами штукатурки на стенах.
Появившимися отнюдь не случайно, а оббитыми для выяснения состояния кирпичной кладки в нижней, самой нагруженной части. Ведь при капитальном ремонте старых кварталов дома подвергаются реконструкции в различной степени. И не всегда улучшение становится оптимальным.
(Помню, когда снесли старый дом, составлявший одну из сторон дворового колодца, где я жил, то начал медленно рушиться дом напротив. Лишенная опоры, поползла стена, и ее лихорадочно крепили железными стяжками…)
Многослойный разбитый асфальт, дворы, дома, стены и окна, подчеркивающие разные уровни этажей соединенных зданий, криво торчащие люки, изломы крыш, грязные углы подворотен…
И люди… Люди, люди, скользящие, как призраки, в миазмах разлагающихся мусорных куч.
Этот Петербург оживает на фотографиях Игоря Громова-Дранкина и смотрит на меня, как тридцать лет назад.
Можно было войти в подъезд какого-нибудь дома – заплеванный и провонявший кошками – и в обычной лестничной форточке обнаружить дореволюционную, идеально зашлифованную алмазную грань. То есть фаску, снятую с толстого стекла по периметру уже после вырезки размера – такую отделку сейчас встретить не в каждом мебельном гарнитуре даже из дорогих.
Но когда я посетил Петербург после двадцатилетнего отсутствия, то поразился переменам. Город стал неузнаваемым, из него выветрился неповторимый петербургский колорит, чахоточный шарм жилых кварталов. Стало, конечно, чище, светлее, комфортнее, но… усредненнее.
И можно полагать, что если все пойдет в том же направлении и теми же темпами, то лет через 10-15 Петербург исчезнет как многогранный памятник. А сделается таким же зализанным, вымощенным гнусной турецкой брусчаткой из цемента, как любой современный европейский город.
А сейчас, глядя на фотографии Игоря Громова-Дранкина, я с особой остротой понимаю, что пройдет немного – и его снимки останутся последним воспоминанием о Петербурге проходных дворов.
Возможно, они станут вовсе непонятны зрителям будущих времен.
Когда эстетика безобразного уйдет со сцены, вытесненная всеобъемлющей масс-культурой безликого.
И мне хочется низко поклониться мастеру, запечатлевшему все это хотя бы для нас, живших и понимавших изображенное… Айзик Фридман. Спасибо Айзек!
Игорь Громов
*Ты че братан в натуре - правда Кафки не читал?*
Посмотрите эти фотографии, может и вам они понравятся. Тогда не сочтите за труд - напишите мне об этом, буду весьма признателен, ибо это очень помогает в работе. | |
|
 1981 год. Я что-то снимал возле Спаса-на-Крови. Молодые не знают, а этот храм был притчей во языцех нескольких поколений ленинградцев. Он не один десяток лет простоял, весь посеченный осколками, в лесах. Его то начинали реставрировать, то работа за забором замирала на много лет. И все уже так привыкли видеть его в вечных лесах, что стали забывать, как он вообще выглядит.
Вобщем я крутился с фотоаппаратом возле храма, и вдруг вижу по проходу, сделанному у забора, идет живописнейший старик с клюкой. Фотоаппарат, а это был здоровенный Pentacon SIX TL, висел у меня на груди. Я, дождавшись когда он выйдет из-под навеса забора, вскинул его и нажал на спуск. Старик увидал это мое действо, посмотрел на мою камеру, улыбнулся и подошел ко мне.
- Для чего снимаете? – спросил он.
- Так, для себя!
Познакомились. Разговорились… Я узнал что он, оказывается - внук художника Перова. Зовут, кажется, Владимир Александрович – уже не помню точно. Живет в дедовой квартире, окруженный работами знаменитого деда. Несколько раз его пытались грабить, но как-то Бог миловал, крали все по мелочам. А сам он воевал под Питером, и эту вот палку вырезал, сидя в болотах под Синявиным. Мы обменялись телефонами, и я обещал ему карточку. Я сделал ему фотографию, и каким-то образом передал ему – тоже не помню уже, как.
Он в ответ прислал эту вот открытку:
| |
|
На троих...  | |
|
*А за окном стоит весна... * ©
| |
|
*Осенняя лирическая*
| |
|
*Николай I и Исаакий*
 | |
|
Исаакий и Николай Первый
 | |
|
*Дождь*
| |
|
*Картинка с тремя персонажами*
| |
|
*Отражение*
| |
|
*Ржавый Петербург*
 | |
|
*Ковер-самолет*
| |
|
Меня послали в булочную
 | |
|
Место для *Пухто*  | |
|
Здесь живет черный кот
| |
|
Куда нас только не заносит!
| |
|
Гололед
 | |
|
Хозяева двора
 Хозяева двора | |
|
*Все, теперь не достать!*
 | |
|
*Отец* Я счастлив, что успел его запечатлеть таким - добрым, все во мне понимающим, и все прощающим...
| |
|
*Портрет в бронзе*
| |
|
*Медальный профиль*
Витя, приятель нашей семьи. Бывший балерун, теперь профессиональный модель.
| |
|
Абрисы питерских дворов.
 | |
|
Окно третьего этажа.
 | |
|
Сиеста.
| |
|
Sox | |
|
Стартовая площадка.
 | |
|
*Согласен, жизнь собачья!*Удивительного пса я встретил на Петроградской стороне. Ко всей своей живописности он еще добавил способность чуть ли не краснеть от внимания прохожего фотографа.
 | |
|
Ребята гляньте - вон Мурка пошла!
 | |
|
Натюрморт на окне шестого этажа черной лестницы
| |
|
*Бутик для Полиграф Полиграфыча*
 | |
|
Вот - нашел у себя интересную фотографию, снятую этой весной.
Вроде должна быть тут загружена, но я её не нашел и вывешиваю снова, тем более, что пришлось её подработать:
*Кажинный раз на этом самом месте!*
 | |
|
*Занавес*
 | |
|
*До свиданья, деда!*
 | |
|
Петербург.
Неслучайные фотографии.
В этом альбоме я собрал то, что в большинстве своем называется *Открытками*. То есть красивые виды Питера, сфотографированные в разную погоду, в разное время года и суток. Иногда один и тот же сюжет в альбоме повторяется несколько раз. Собственно, любая точка съемки в Питере уже запользована тысячами и тысячами туристов и многими сотнями профессионалов от фотографии. Что никак не означает, что у всех получаются сплошные штампы. На любой из этих фотографий, так или иначе, отражается свой, сугубо индивидуальный, взгляд на город каждого из нажимавших на спуск фотоаппарата.
Никольский Морской собор
| |
|
Преображенский собор.фото 1979 года
 | |
|
Иоанновский женский монастырь на Карповке
 | |
|
Владимирский собор
| |
|
Вид на купол Исаакия из чердачного окна
 | |
|
В Петропавловской крепости.
Фонарь на углу ...
 | |
|
Дредноут
В Петропавловской крепости
| |
|
Никола Морской # 2
 | |
|
Екатерининский канал
 | |
|
На Заячьем острове
 | |
|
И дом плывет...
 | |
|
Екатерингофка # 2
 | |
|
Екатерингофка # 1
 | |
|
Университетская набережная
| |
|
*Невы державное теченье...*
| |
|
Казанский собор
 | |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
igor_gromov