Громов-Дранкинъ (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} igor_gromov) wrote,@ 2009-04-10 22:45:00 |
|
Про блокаду
Хочу тут привести отрывок из воспоминаний моей тетушки. О блокаде. О том, как они спаслись. Все же, ею написанное, вошло в книгу, которую я писал несколько лет - *История моей семьи*. Я тут, в журнале, начал её публиковать (http://gromov-drankin.livejournal.com/)
«… в апреле 1942 года, когда «Дорога жизни» уже почти растаяла, маме удалось договориться, что нас вывезут одной из последних машин. Для этого надо было добраться до Финляндского вокзала. Нас было шесть человек: папа, мама, Света, я и тётки – Лена и Шура. Гецова к тому времени уже умерла, оставив маме завещание на все свои вещи. Она, пока была жива, собиралась уехать вместе с нами и поручила маме продать своё имущество.
Связав верёвками два матраца, мы положили на них папу и потащили его, как бурлаки. Следом мама и тётки тянули на санках скарб. Папа к тому времени был почти трупом – он только еле дышал. Когда мы добрались до машины и стали грузиться, шофёр запретил его грузить. Он сказал, что в Кобоне своих трупов девать некуда, что там их – штабеля. В эту машину вообще что-нибудь погрузить оказалось для нас проблемой – борта у неё были высокими и перекинуть через них вещи а тем более папу, нам оказалось не под силу. Да ещё шофёр упёрся – не дам грузить мертвого – и всё! Мы плакали, пытались доказать, что папа ещё жив, а он стоял и, как фашист, повторял – «Нет, нет и нет!»
Тогда мама вынула большие дедушкины карманные золотые часы с гравировкой, полученные от государя, отдала их шофёру, и только тогда тот согласился взять папу. Раза три мы пытались перекинуть папу через борт, и три раза он падал на землю. Долго мучались, а этот жлоб так нам и не помог! Наконец нам это удалось, и папа упал внутрь, ударившись лицом о доски кузова.
Немцы беспрерывно бомбили «Дорогу жизни», и несколько машин перед нами ушли под воду. Подтаявший лёд был непрочным и вдобавок раздолбанным бомбёжками. Как шофёр умудрялся по нему ехать – я не представляю! Кузов сразу же наполнился водой, в которой мы плавали до тех пор, пока не доехали до другого берега – до Кобоны. Там нас просто вывалили в жижу из грязи, воды и нечистот. Справа, действительно, возвышалась гора из трупов, величиной с двухэтажный дом, а слева – штабеля продуктов, которые уже невозможно было переправить в Ленинград.
Мы долго ползли по этой жиже до сухой земли. Когда, наконец, добрались до неё, больше не могли сделать ни шагу. Папу перетащили на одеяле, взявшись втроём – впереди мама, сзади – я и Светка. Тётки еле-еле тащились позади, что-то волоча за собой. Мама одна потом за вещами возвращалась не один раз – мы больше не могли стронуться с места!
Наступила ночь. К нам подошли какие-то люди и сказали, что можно разжечь костёр и получить паёк. И что уже утром будет горячее питание. Мама – что бы мы без неё делали! – принесла дров, мы разожгли огонь, кто-то рядом с нами тоже развёл костёр. Люди образовали круг – мокрые, холодные – огонь едва-едва обогревал. Так мы дотерпели до утра. Когда стало светло, появились армейские кухни. Нам выдали по большой тарелке жирного борща и по миске каши с жирной тушёнкой. Все набросились на еду, в том числе и тётки, но мама нам сказала:
- Если хотите жить, надо слить из борща жир, а кашу вообще оставить на завтра!
Как не было трудно, мы маму послушались, а тётки отошли в сторону, и всё-таки съели свои порции, проклиная маму за жадность. Это, видимо, их и погубило.
Потом была объявлена посадка в поезд, до которого ещё предстояло идти полкилометра. Эти 500 метров мы ползли два с половиной часа! Добравшись до вагонов, мы выяснили, что погрузиться в вагоны нам без посторонней помощи будет невозможно. Это были вагоны для скота, и для погрузки в них этого самого скота устраивались сходни. Для нас же не было ни сходен, ни лестниц! Обессиленные, мы легли рядом с вагоном. Около нас расположились таким же образом, человек двадцать. Почти у всех, включая тёток – Лену и Шуру, начался понос от съеденной жирной пищи. Ходили тут же – сил отойти в сторону ни у кого не было. И вот так – обгаженные и обовшивевшие, мы потом ехали всю дорогу.
Через некоторое время прислали солдат, и они затащили нас наверх, в вагоны. Когда все устроились и поехали, эти две напасти – понос и вши одолели всех так, что поездка до Краснодарского края превратилась в пытку. Вши были неправдоподобно громадными – почти в сантиметр длиной. Кое-как стригли волосы и буквально выковыривали их из кожи головы. Они впивались как клещи, и приходилось их просто давить. От этого все были окровавлены, да к тому же ступить в вагоне было некуда, чтоб не оказаться в луже нечистот. Ими пропахли все вещи, да и мы сами так пропитались этим неизбывным запахом, что потом долго казалось, что всё вокруг пахнет говном. И это стало характерной особенностью железных дорог, по которым эвакуировали ленинградцев - запах нечистот и кучи дерьма по обе стороны дороги, почти на всём её протяжении, пока везли эвакуированных!
На каждой станции к вагонам подавали грузовик, чтобы забрать трупы. Ослабевших тоже снимали – их отправляли в больницу. Несколько раз пытались забрать и тёток, но мама не дала, хотя они ослабели так, что и ходить не могли, да и понос их одолевал, как кстати, и всех, кто ехал с нами.
До Краснодарского края мы ехали месяц. Добрались мы туда, когда началась уборочная. Всё кругом цвело и благоухало, только от нас ещё долго несло невообразимой вонью. Мы стали быстро набираться сил. Мы – это мама, Светка и я. Папа ещё долго не мог ходить. Нас стали привлекать к полевым работам. К тому времени тётки уже умерли, причём только по своей вине!
Ну да Бог с ними!
Всё это происходило на станции Переясловка. Когда уборочная подошла к концу, прошёл слух, что немцы взяли Краснодар. Тут стали происходить чудовищные вещи! Казаки, обозлённые тем, что против их воли в их домах разместили множество полуживых людей, вшивых, больных, пропахших нечистотами и еле ходивших, стали их убивать и подводами свозить в плавни. Когда слух об этом дошёл до нас, мы решили просто уйти в никуда. Собрали вещи и потащились по дороге, не зная, куда она ведёт. Просто для того, чтобы хоть что-то делать, а не ждать покорно, когда придут нас убивать – сопротивляться этому мы были не в силах. Когда мы протащились примерно с километр, сзади послышался топот копыт, и показалась группа казаков на конях, которые с гиканьем мчались в нашу сторону. И вдруг случилось чудо! Навстречу нам, из-за поворота, выехал автобус. Когда он поравнялся с нами, из него вышли двое мужчин и, оглядев нас с головы до ног, предложили нам ехать с ними в Ташкент, на кенафную фабрику. Это оказались вербовщики, посланные по станциям набирать рабочими в Ташкент эвакуированных. Они нас спасли от расправы.
Наш путь в Ташкент лежал через Куйбышев. Если посмотреть на карту Союза, то, действительно, железная дорога туда вела только через Куйбышев. А до него мы добирались по воде, на пароходе…»
Хочу тут привести отрывок из воспоминаний моей тетушки. О блокаде. О том, как они спаслись. Все же, ею написанное, вошло в книгу, которую я писал несколько лет - *История моей семьи*. Я тут, в журнале, начал её публиковать (http://gromov-drankin.livejournal.com/)
«… в апреле 1942 года, когда «Дорога жизни» уже почти растаяла, маме удалось договориться, что нас вывезут одной из последних машин. Для этого надо было добраться до Финляндского вокзала. Нас было шесть человек: папа, мама, Света, я и тётки – Лена и Шура. Гецова к тому времени уже умерла, оставив маме завещание на все свои вещи. Она, пока была жива, собиралась уехать вместе с нами и поручила маме продать своё имущество.
Связав верёвками два матраца, мы положили на них папу и потащили его, как бурлаки. Следом мама и тётки тянули на санках скарб. Папа к тому времени был почти трупом – он только еле дышал. Когда мы добрались до машины и стали грузиться, шофёр запретил его грузить. Он сказал, что в Кобоне своих трупов девать некуда, что там их – штабеля. В эту машину вообще что-нибудь погрузить оказалось для нас проблемой – борта у неё были высокими и перекинуть через них вещи а тем более папу, нам оказалось не под силу. Да ещё шофёр упёрся – не дам грузить мертвого – и всё! Мы плакали, пытались доказать, что папа ещё жив, а он стоял и, как фашист, повторял – «Нет, нет и нет!»
Тогда мама вынула большие дедушкины карманные золотые часы с гравировкой, полученные от государя, отдала их шофёру, и только тогда тот согласился взять папу. Раза три мы пытались перекинуть папу через борт, и три раза он падал на землю. Долго мучались, а этот жлоб так нам и не помог! Наконец нам это удалось, и папа упал внутрь, ударившись лицом о доски кузова.
Немцы беспрерывно бомбили «Дорогу жизни», и несколько машин перед нами ушли под воду. Подтаявший лёд был непрочным и вдобавок раздолбанным бомбёжками. Как шофёр умудрялся по нему ехать – я не представляю! Кузов сразу же наполнился водой, в которой мы плавали до тех пор, пока не доехали до другого берега – до Кобоны. Там нас просто вывалили в жижу из грязи, воды и нечистот. Справа, действительно, возвышалась гора из трупов, величиной с двухэтажный дом, а слева – штабеля продуктов, которые уже невозможно было переправить в Ленинград.
Мы долго ползли по этой жиже до сухой земли. Когда, наконец, добрались до неё, больше не могли сделать ни шагу. Папу перетащили на одеяле, взявшись втроём – впереди мама, сзади – я и Светка. Тётки еле-еле тащились позади, что-то волоча за собой. Мама одна потом за вещами возвращалась не один раз – мы больше не могли стронуться с места!
Наступила ночь. К нам подошли какие-то люди и сказали, что можно разжечь костёр и получить паёк. И что уже утром будет горячее питание. Мама – что бы мы без неё делали! – принесла дров, мы разожгли огонь, кто-то рядом с нами тоже развёл костёр. Люди образовали круг – мокрые, холодные – огонь едва-едва обогревал. Так мы дотерпели до утра. Когда стало светло, появились армейские кухни. Нам выдали по большой тарелке жирного борща и по миске каши с жирной тушёнкой. Все набросились на еду, в том числе и тётки, но мама нам сказала:
- Если хотите жить, надо слить из борща жир, а кашу вообще оставить на завтра!
Как не было трудно, мы маму послушались, а тётки отошли в сторону, и всё-таки съели свои порции, проклиная маму за жадность. Это, видимо, их и погубило.
Потом была объявлена посадка в поезд, до которого ещё предстояло идти полкилометра. Эти 500 метров мы ползли два с половиной часа! Добравшись до вагонов, мы выяснили, что погрузиться в вагоны нам без посторонней помощи будет невозможно. Это были вагоны для скота, и для погрузки в них этого самого скота устраивались сходни. Для нас же не было ни сходен, ни лестниц! Обессиленные, мы легли рядом с вагоном. Около нас расположились таким же образом, человек двадцать. Почти у всех, включая тёток – Лену и Шуру, начался понос от съеденной жирной пищи. Ходили тут же – сил отойти в сторону ни у кого не было. И вот так – обгаженные и обовшивевшие, мы потом ехали всю дорогу.
Через некоторое время прислали солдат, и они затащили нас наверх, в вагоны. Когда все устроились и поехали, эти две напасти – понос и вши одолели всех так, что поездка до Краснодарского края превратилась в пытку. Вши были неправдоподобно громадными – почти в сантиметр длиной. Кое-как стригли волосы и буквально выковыривали их из кожи головы. Они впивались как клещи, и приходилось их просто давить. От этого все были окровавлены, да к тому же ступить в вагоне было некуда, чтоб не оказаться в луже нечистот. Ими пропахли все вещи, да и мы сами так пропитались этим неизбывным запахом, что потом долго казалось, что всё вокруг пахнет говном. И это стало характерной особенностью железных дорог, по которым эвакуировали ленинградцев - запах нечистот и кучи дерьма по обе стороны дороги, почти на всём её протяжении, пока везли эвакуированных!
На каждой станции к вагонам подавали грузовик, чтобы забрать трупы. Ослабевших тоже снимали – их отправляли в больницу. Несколько раз пытались забрать и тёток, но мама не дала, хотя они ослабели так, что и ходить не могли, да и понос их одолевал, как кстати, и всех, кто ехал с нами.
До Краснодарского края мы ехали месяц. Добрались мы туда, когда началась уборочная. Всё кругом цвело и благоухало, только от нас ещё долго несло невообразимой вонью. Мы стали быстро набираться сил. Мы – это мама, Светка и я. Папа ещё долго не мог ходить. Нас стали привлекать к полевым работам. К тому времени тётки уже умерли, причём только по своей вине!
Ну да Бог с ними!
Всё это происходило на станции Переясловка. Когда уборочная подошла к концу, прошёл слух, что немцы взяли Краснодар. Тут стали происходить чудовищные вещи! Казаки, обозлённые тем, что против их воли в их домах разместили множество полуживых людей, вшивых, больных, пропахших нечистотами и еле ходивших, стали их убивать и подводами свозить в плавни. Когда слух об этом дошёл до нас, мы решили просто уйти в никуда. Собрали вещи и потащились по дороге, не зная, куда она ведёт. Просто для того, чтобы хоть что-то делать, а не ждать покорно, когда придут нас убивать – сопротивляться этому мы были не в силах. Когда мы протащились примерно с километр, сзади послышался топот копыт, и показалась группа казаков на конях, которые с гиканьем мчались в нашу сторону. И вдруг случилось чудо! Навстречу нам, из-за поворота, выехал автобус. Когда он поравнялся с нами, из него вышли двое мужчин и, оглядев нас с головы до ног, предложили нам ехать с ними в Ташкент, на кенафную фабрику. Это оказались вербовщики, посланные по станциям набирать рабочими в Ташкент эвакуированных. Они нас спасли от расправы.
Наш путь в Ташкент лежал через Куйбышев. Если посмотреть на карту Союза, то, действительно, железная дорога туда вела только через Куйбышев. А до него мы добирались по воде, на пароходе…»
